Hysteria.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Hysteria. » Архив игровых тем » He respects my space and never makes me wait.


He respects my space and never makes me wait.

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Название отыгрыша: He respects my space and never makes me wait.
Действующие лица: Victoria Clemens, Augustus Rookwood
Предыстория: Дементор поймет все то, что происходит между Руквудом и Викторией\Лизабетт. Ничего не ясно, но, похоже, их устраивает то, что будет описано далее.
Место действия: Пригород, лесополоса, "избушка на курьих ножках" (© А. Руквуд)
Время действия: 25 октября 2021 года

+3

2

Да, я снова ругалась. Ругалась так сильно, что будь у меня напарник – уши бы у него завернулись и никогда бы не разворачивались.  Ругалась на саму себя, поэтому страшно и долго. Ругалась за то, что подалась искушению и убила.  Да, снова убила… Но убила не одну, а сразу четверых… Но не это главное. Умерли некрасиво, забрызгав всё кровью и хватаясь руками за разрезанные горла в глупой попытке остановить вытекающую жизнь. Хотя, это тоже не главное. Самое дурное, что я сейчас заявлюсь к Августусу опять в крови, с довольной улыбкой, запачкаю его великолепную ванну, которую потом буду сама же мыть, но зато с выполненным заданием.
Губы сами расплылись в улыбке, заставляя забыть о неприятном ощущении, оставленном от аппарации, и недовольстве сегодняшним убийстве. Вряд ли Руквуд ждет, что сейчас на его пороге нарисуется его приспешница.
На самом деле все было достаточно непонятно. Ни я, ни он никогда друг друга не ждали. Меня заводит и льстит его ревность и напряженность, когда со мной или с Викторией начинают заигрывать.
Как будто я смогу от него уйти. Хотя он сам об этом знает, что замены ему не найдется.
Ветки, едва видная тропинка, чертова лесополоса, дом не найдешь, а заклинанием пользоваться нельзя – заметят. Тихий шорох где-то сбоку – мыши, которые готовятся к зиме. Хлопанье крыльев – ночной охотник поймал свой ужин.
Везде есть хищники и жертвы. Если есть те, за кем приходишь ты, то найдутся и те, кто придет за тобой.
А вот и дом. Руквуд, когда находится в хорошем расположении духа, ее называет избушкой. И он прав. Совсем небольшой дом, чуть ли не в лесу, внутри намного просторнее, чем кажется снаружи.
Давно я тут не была. Даже соскучилась, хотя не по всему дому, а по отдельным комнатам и хозяину всего этого.
- Верность идее, - произнесла девушка, глядя на входную дверь.
Та отворилась, впуская девушку во внутрь. В доме было как всегда тихо.
Наверняка он уже спит. И будить его не стоит, а хотелось бы.
Ноги уже сами понесли в сторону ванной комнаты. Лизабетт старалась не шуметь, если вдруг Руквуд не один. Вряд ли его гости хотели бы видеть Батори в таком виде.
Тихо скользнув ванную, девушка включила воду и залезла в ванну.
О Мать, наконец. Тепло, хорошо, только голодно и одиноко. Ладно, дементор с этим. Надо наслаждаться свободой, пока Виктория не пришла в себя.

+7

3

Руквуд был не из тех, кто любил ждать, однако весь сегодняшний день он провел в ожиданиях. Он ждал, именно ждал. Думал, не смотря на то, что у него было несколько важных встреч, во время этих встреч он думал о ней – ждал, выверял время, в которое она должна прийти.
Бесконечно долго тянулся этот серый день, перемешавшийся в снегах, ливнях и туманах. Недаром этот город звали Туманным Альбионом всея Земли. Он был по-своему хорош, по-своему красив и прекрасен. Притягивал взгляды других именно этими серыми дождями, сплошной стеной обволакивавшими мир, время, людей.
Чаще всего, Руквуд раздражался из-за этой сырости и туманности, не присущей взгляду после проживания во Франции. Лангедок-Руссильон не был каким-то особенным местом для Августуса, и дожди там шли с октября по апрель, но летом стояло по-настоящему жаркое и засушливое. Будучи мальчишкой, Руквуд с отцом работали летом на виноградниках, где выращивали изабеллу, каберне и мерло – винные сорта винограда, которые так любил Руквуд старший. Ветра всегда были либо теплые, и шли с моря, либо холодные и иссушливые, шедшие с Альпийских вершин. 
Здесь же, дожди шли, казалось, все триста шестьдесят дней в году. Дожди шли, когда было пасмурно, когда светило солнце, когда шел снег – всегда. Единственное постоянное явление в жизни Руквуда и он это знал.
Наконец, этот противный донельзя день, был окончен. И в свой законный выходной, мужчина позволил себе расслабиться – закончив с делами, он убрал последние свитки пергамента в стол и подошел к бару, рассматривая его содержимое: Jack Daniels, Scottish whiskey, Laubade, Bombay Sapphire и прочие вкусности. Решив, что день был слишком тяжел, Руквуд плеснул в граненый стакан виски, заполняя стекло до краев и опустился на обитое черной кожей кресло.
Шея ныла, а спина давала о себе знать, после пятнадцати часов монотонной работы сидя. Маг повел плечами, и, сделав щедрый глоток виски, погрузился в свои мысли. Один взмах палочкой и комната погрузилась во мрак, оставляя Августуса наедине с его мыслями.
Было уже за полночь, когда покой дома и безупречную цепь размышлений Руквуда нарушил скрип входной двери: то была та, кого маг так ждал. Глаза, привыкшие к темноте, взирали на очертания стройной фигуры его «жертвы». Девушка прошла в ванную комнату тихо, хоть и не особенно старалась – он знал, что эти темные следы, что она оставляет на полу, была багровая кровь. Девушки, бедной девушки, возможно не одной. Кровь той, кого не пожалела Батори и жестоко убила, со сладострастными хрипами произнося из раза в раз кровопускающее заклинание.
Когда третий бокал виски был опустошен, Руквуд поднялся с места и прошел в ванную. Лизабетт поспешно и неаккуратно стирала следы совершенного преступления. Августус подошел к ней вплотную, чтобы та чувствовала жар его торса сквозь влажную блузу, что была одета на ней – Руквуд, находясь дома, не одевал рубашку.
Выдержав паузу, мужчина усмехнулся своим не самым эстетичным мыслям, и коснулся губами тонкой шеи девушки, даже не целуя, а лишь медленно и томно выдыхая на бледную, девичью кожу. Это была она – Лизабетт, определенно это была она. Руквуд это понял, как только коснулся губами шеи, ощущая учащенное сердцебиение. Его большие ладони заскользили по животу Батори, невзирая на липкое вещество, располагавшееся на блузке девушки в районе живота и груди.
Он молчал, считая секунды до ее реакции. Считал буквально мгновения, до того, как она повернется, как она первая что-нибудь скажет. Что-нибудь, что взорвет в Руквуде его хлипкое самообладание, за которое еще цепляется уплывающее, едва адекватное сознание.
От такого количества выпитого алкоголя на голодный желудок, от того, как он желал получить это тело, Августус был готов наплевать на свои убеждения, поступиться ими и наброситься на Лиз прямо в этой чертовой ванной, повалить ее на пол и сделать то, чего она так жаждет. Без сомнения, Руквуд прекрасно знал, что она любит: ночные пляски страсти и желания, в темноте, или при свете свечи, приглушенной лампы. Танцы криков, стонов и иллюзий. Танцы запахов, материализовавшиеся в электрические разряды, напряжение.
Холодный, мокрый и ненавистный, Лондонский дождь всегда являлся отличным прикрытием для их прекрасных вечеров и ночей.
Руквуд склонился к ее ушку, проводя кончиком языка по нежной коже, с рубцами кое где, что лишь распаляло. Когда Августус заговорил, его голос был приглушен, больше походил на шипение, или рычание. Утробное рычание зверя, держащего в своих мощных лапах самку:
- Ты замерзла, Лиззи? – Улыбка. Такая типичная для Руквуда полу усмешка, а ладони на животе Батори резким и властным движением прижали девушку к себе.

Отредактировано Augustus Rookwood (Ср, 31 Окт 2012 21:02)

+10

4

Едва слышные шаги, и наконец-то его прикосновения. Лиз уже начала сомневаться, что Руквуд придет к ней, но его едва уловимое дыхание, из-за которого вся кожа покрылась мурашками, сильные руки и объятия, которые заставляли сердце биться сильнее, - всё это заставляло разум испаряться, и тогда над телом властвовали лишь эмоции и страсть. Безудержная, животная, всепоглощающая.
Лизабетт всегда удивлялась, что Августус никогда не реагировал на то, что ее одежда в крови, и порой ей казалось, что его еще больше заводят багровые пятна, из-за которых блузки прилипают к телу.
Пьян. Опять работал, сидя много часов подряд. Ненормальный. Ну, что ж, придется реанимировать твою бедную шею и спину…
Девушка улыбнулась, когда почувствовала прикосновения к своему ушку. Она прекрасно знала, какое желание периодически вызывала у Руквуда, ей это безумно льстило, и именно это заставляло возвращаться к Августусу первое время, пока поняла, что за этим на самом деле стоит. Потом стало легче.
- Ты замерзла, Лиззи? – он улыбался, улыбался, как победитель, и она это знала.
Так же знала, что ему нравится играть с ней, как с «жертвой», заламывать ей руки, запускать свои пальцы в ее темные волосы, прижимая к себе ближе, считая, что так он её наказывает, хотя это возбуждало все больше и больше. Лиз знала, что Руквуд ждет её реакции, её ответа.
- Немного. Надеялась, что ты меня согреешь, - Батори повернулась к мужчине лицом, обнимая его за плечи, - Ты меня ждал?
И, не дожидаясь ответа, притянула к себе, целуя Руквуда в губы страстно и похотливо. Ибо знала, что их желания совпадают.
Здесь или пойдем в спальню? Я прекрасно знаю, что ты, когда не можешь себя контролировать, склоняешься к импровизации..
Как же Лиз любила прикасаться к нему, и не важно, что это было – объятия, поцелуй или просто рукопожатие. Она до безумия любила, когда от нее пахло им. Порой не надевала свою блузку только потому, что та лежала рядом с его вещами и впитала этот запах. И из-за него полюбила дождь и туман.
Дементор все подери! Августус, чего же ты тянешь?!
Хотя Лиз и сама наслаждалась каждым прикосновением, каждой улыбкой, каждым взглядом холодных серых глаз,  как будто пытаясь растянуть те минуты, когда они были вдвоем. И так каждый раз. Каждый раз она боялась лишь одного – вернется Виктория и помешает им, прервет то, что Лизабетт ждала несколько дней. А Батори ненавидела, когда идет что-то не по плану.
Аккуратная девичья ладонь скользнула на широкую спину мужчины, поглаживая её, пока губы беспорядочно целовали щеки, шею и плечи. И каждый поцелуй, как будто последний. Каждый раз их вкус менялся, упрашивая повторить снова и снова. Сколько времени они простояли, обнявшись, сказать было трудно. Да и не следили они за часами. Руквуд уже сам испачкался в крови с одежды Лиз, которая иногда слизывала багряные полосы с пальцев Августуса, когда отрывалась от его губ.
Интересно, что у него сейчас на уме? Очень надеюсь, что не работа.
Лизабетт слышала, как во сне Руквуд толкает речи, посвященные своим убеждениям, выкрикивает лозунги и вообще бормочет явные революционные наставления. Именно в такие моменты он вызывает умиление у беспощадной убийцы.
- Мне мешает твой ремень, - неожиданно заявила Лиз, ловко расстегивая этот аксессуар и бессовестно бросая его на пол.

Отредактировано Victoria Clemens (Чт, 1 Ноя 2012 01:31)

+7

5

Никогда еще Августус не чувствовал это так, как сегодня. По крайней мере, ему так казалось – тепло, жар, и непонятный трепет. Нет, не любовь. Даже не симпатия, и даже не то, что можно назвать привязанностью, ведь людскими пороками Руквуд никогда не страдал, в отличие от своего отца. Младший Руквуд был всегда расчетлив и холоден, и единственная его явно выражавшаяся эмоция была предельно проста, но и она показывалась далеко не всем: страсть. Страсть, граничившая с животной страстью, с безудержным желанием и, казалось, возникавшая из ниоткуда, и так же в никуда исчезавшая.
Тишину нарушали прерывистые вздохи и мысли, которыми Руквуд все еще владел. Желание взять ее прямо здесь, прямо сейчас, учащало сердцебиение и пульс. Ремень брюк полетел на пол, и со звоном пряжки о кафельный пол, опустился на землю.
Руквуд недолго думая подхватил девушку, точнее крепко схватил ее за бедра, приподнимая и прижимая к стене своим телом так, что бы Батори не потеряла опору в виде груди Руквуда. Послышался треск рвущейся по швам ткани, и окровавленная блуза полетела на пол, куда – Руквуд не видел, и знать не хотел. По кафелю, с характерным звуком покатились пуговицы, успевшие покинуть свое обычное место пребывания в виде блузки.
Секундное промедление ради глотка свежего воздуха и Руквуд бережно опускает Лизабетт на пол. На губах его играет улыбка, а в глазах пляшут чертики. Он пьян и хочет удовольствий, всех, которых только ему может предоставить девушка. Поэтому брюнет без зазрения совести разворачивается на сто восемьдесят градусов и выходит из ванной.
Его путь лежит прямиком к любимому, кожаному креслу. Руквуд опускается в него и берет с столика оставленный ранее стакан, уже наполовину наполненный виски. Через пару секунд, после очередного глотка, до мужчины доходит, что за все это время он ни сказал, ни слова. Тишина наверняка испугала Викторию, и Августус поспешил исправить положение.
- Правда или вызов, Лиззи? – Зная наперед, что она выберет, Руквуд ухмыльнулся своим прекрасным мыслям и сделал еще один глоток, вальяжно откидываясь в кресле. – Вызов, это прекрасный выбор, девочка моя. Я хочу, чтобы ты станцевала для меня. Станцевала стриптиз.
Губы растянулись в наглой ухмылке, противной человеческому зрению, но его это мало волновало.
Ожидая реакции от слез до пощечины, Августус положил ногу на ногу и взялся свободной рукой за ботинок, считая минуты, секунды до того, как Виктория на что-то решится.
На самом деле, игра в «Правду или Вызов» была у Руквуда, кажется, любимым занятием на досуге. Он прекрасно играл в нее, узнавая, таким образом, людей, узнавая их полностью все их слабые места, страхи, желания, и они не могли таить от него правду, боясь мучительной смерти от условий игры.
- Ну что, девочка моя, потанцуешь? – Руквуд вновь расплылся в улыбке, сделал еще один глоток виски, отставил бокал на столик, и щелкнув пальцами включил музыку на музыкальном центре, на который уже давно наложил заклинание.

music

The All-American Rejects – I Wanna (Discotech Remix)

Отредактировано Augustus Rookwood (Пн, 5 Ноя 2012 03:04)

+7

6

Опять эта игра. Его любимое развлечение.
Лизабетт не пугало его желание, не напрягало то, что он хотел получить удовольствие. Её всегда напрягало лишь одно – Виктория. Она могла вернуться так же внезапно, как и уйти.
Поторопись, надо успеть, быстрее! Время. Виктория! Ты не понимаешь!
Сколько раз Лиз прокручивала моменты, важные для нее, которым та, вторая, могла помешать. Невольная улыбка. Не так уж и часто Клеменс приходила в ненужный момент.
Глупая, ты ведь даже не догадываешься, что делает твое тело, когда тебя нет. А может тебе и понравилось.
- Ну что, девочка моя, потанцуешь? – для Виктории эти слова бы прозвучали, как будто в гроб вколачивают гвозди, но сейчас Лизабетт главная, та, кто принимает решения.
Глупо? Так уж важен этот танец? Батори порой сама не могла понять причину того, что сейчас хотела сделать. Не могла понять и того, почему каждый раз возвращается сюда. Да, этот дом предназначен для встречи Ловцов. Это дом Руквуда. Так какого сполохвоста она, Лизабетт Батори, приходит сюда так часто? Тянет, как дементора на счастливые воспоминания.
Не обманывай хотя бы себя. Ты знаешь причину, но она тебе не нравится. Так же, как и ему. И не понять, кому она больше не нравится.
Туфли остались в ванной, рядом с остатками порванной блузки. Лизабетт никогда не любила стучать каблуками по паркету. А сейчас шуметь не хотелось совсем, да и на таких шпильках особо не потанцуешь. Если, конечно, не хочешь свернуть себе шею. Зато сейчас Батори с трудом сдерживала желание разогнаться и, смеясь, проехаться по паркету.
Нет, Руквуд это точно не оценит. Еще вышлет туда, где Сивый детей не кусал.
Он ждал. Ждет ее ответа. И прекрасно знает, что она сделает. Сделает все, что ему хочется, потому что отчасти ей хочется того же. Наслаждения. Не с кем-то, а с ним. Поэтому она тут, только поэтому она пришла сюда в окровавленной одежде. Потому что не было сил больше терпеть. Такое не зальешь алкоголем, не перебьешь случайной встречей, не заглушишь сном или новым убийством. Это невозможно контролировать, по крайней мере, для нее это казалось нереальным.
Кровь на одежде и коже? Да кого волнуют такие глупости?
Августус сидел в своем кресле, закинув ногу на ногу. Тем лучше. Лизабетт подошла к мужчине и, наклонившись, осторожно взяла бокал с виски, который Руквуд держал у себя в руках.
- Станцую, - она отпила немного виски и поставила бокал на столик, стоящий рядом с креслом.
На одну вещь снимать меньше, благодаря порыву Августуса. Тем лучше. Лизабетт медленно расстегнула молнию на своих брюках и немного спустила их, наблюдая за реакцией Руквуда. Потом, сама этого не ожидая, раззадорилась и решила немного помучить того, для кого она это делала. Пританцовывая, девушка сняла брюки, оставшись в нижнем белье и чулках. Мягко переступая, она обогнула кресло, в котором сидел Августус. И не сдержалась. Наклонившись к его шее, оставила на ней пару поцелуев, пока тонкие пальцы девушки вырисовывали непонятный узор на животе Руквуда. Лизабетт хотелось всего и сразу. Поэтому она вновь обошла кресло и, повернувшись спиной к мужчине, расстегнула свой бюстгальтер, небрежно отбросив его в сторону.
Повернуться сразу? Нет, это не в её стиле.
Лизабетт все так же двигаясь в такт музыке начала снимать и трусики, но, якобы резко передумав, повернулась к Руквуду лицом, закрыв грудь одной рукой. Она начала входить во вкус.
Чем это закончится для меня? Я не знаю. Не знаю ничего, что касается меня и его. Тем лучше, нет никаких условностей.
Не без удовольствия Лиз заметила, что Августус не сидит в характерной только для него позе. Теперь она точно знала что делать. Встав на колени перед мужчиной, Батори раздвинула ему ноги, наклонившись и сделав несколько характерных движений. Он должен понять ее намек. Даже не сомневаясь, Лизабетт продолжила и, подавшись вперед, поцеловала живот Руквуда, поднимаясь всё выше. Медленно, растягивая удовольствие, чуть ли не с улыбкой понимая, что ему это тоже нравится. Жадный поцелуй в губы, и она резко отстраняется, снова поворачиваясь к нему спиной. Наклоняется, проводя ладонями по своим стройным ногам. Куда-то в сторону полетели и трусики. Лиз, не поворачиваясь, села на колени Августусу, изгибаясь в своем танце, как будто приглашая мужчину присоединиться к ней. Она ждала реакции. Нормальной реакции на то, что на коленях сидит девушка в одних лишь чулках.

+6

7

«Твои крылья в моих руках. Если ты пойдешь за мной, то научишься танцевать, летать и кричать. Но если ты не пойдешь со мной, то я вырву твои ангельские крылышки прямо из кожи» —
примерно такие слова звучали из уст Августуса, когда тот предлагал Лизабетт вступить в «Ловцов разума». Конечно, он вовсе не предполагал, что у него получится, и был весьма удивлен. Как потом оказалось, эта девушка – настоящая находка, для такого человека, как Руквуд. Он ни за что не замарает руки, в боях с девушками, он вообще не будет драться с девушками, и для таких целей ему нужна она — Лиз, прекрасный экземпляр неадекватного маньяка—убийцы.
Виктория же была вовлечена в череду событий более гуманным способом — Руквуд всегда умел убеждать, особенно невинных и глупеньких девочек, нуждающихся в заботе и…любви.
Любовь — какое великолепно лживое слово, настолько скомпрометировавшее себя предательством, что для чувства, как такового, пора придумывать новое определение. Для Руквуда это слово означало ровным счетом ничего. По крайней мере, сейчас, когда он молод и еще, по сути, зелен. Хотя сам он, говорит о себе нередко такую фразу, как «Поздновато мне жениться. Я тридцатилетний ребенок…» и это, казалось бы, помогает ему существовать в мире с девушками.
А может ему помогает, приобретенная от отца сексуальность? Или его, до безумия сексуальное тщеславие? Или его, порой, паранойя, или его расчетливость? А может, девушек и женщин привлекает в нем его смех? Смеется он часто, как и отец, и, как и отец, считает свой смех самой неконтролируемой эмоцией. Но вернемся к событиям, происходящим в реальности…
Наблюдая за всем действом, что свершалось все это время, пока Руквуд допивал свой виски, он и не заметил, как увлекся и пустил музыку по третьему кругу. Да плевать на музыку, ведь на коленях была она: красивая, стройная, темноволосая и, как обычно, немного странная Лиззи.
Вдруг Руквуду захотелось сходить с ней вдвоем в какой—нибудь маггловский ночной клуб, ощутить плавные движения ее тела впритирку с ее, чувствуя каждое ее прикосновение, каждый выдох, касания шеи…
Перед Августусом его маленькая тигрица выгибала дугой спинку, возбуждая мужчину все сильнее и сильнее. Он был на грани еще в ванной, но теперь действительно чувствовал, насколько сильно его желание, почти животное, почти сильнейшее, сравнимое с дичайшим голодом.
Руквуд проследил траекторию полета кружевных трусиков, бюстгальтера и улыбнулся, поняв, что только он сейчас находится в этой комнате почти одетым. Опустив широкие ладони на талию девушки, Руквуд властно притянул ее к себе, заставляя ощутить жар его тела, а сам прильнул губами к коже на ее шее, покрывая поцелуями каждый дюйм. Руки заскользили по телу, желая стиснуть бедняжку в объятьях до хруста костей. Он не был с ней нежен, скорее наоборот — неистов и временами жесток, расправлялся с ней, как лев со своей добычей. Мужчина никогда не заботился, будет ей хорошо или нет, останутся ли синяки на ее ребрах или же нет…он просто знал наверняка, иначе она бы не приходила. Иначе бы не делала все, что он захочет. Иначе бы просто не сидела сейчас на его коленях.
Маг провел ладонями по ее животу, чувствуя напряжение и дрожь под его пальцами, поднялся к груди, мягко сжав ее. Это было лишним, ведь чувства были в избытке, она уже была готова, ведь стриптиз заводит сразу обоих, и поэтому действия Руквуда заставили ее еще более выгнуться и застонать. О, услада для слуха любого мужчины — стоны женщины, даже если и не любимой, а от любимой вдвое услада. Настоящий мед, сахар, что же еще может быть слаще?
— Ты прекрасна, — прошептал мужчина, прикусывая зубами кожу на загривке, — А теперь, идем в спальню.
Не дожидаясь ответа, каким бы он ни был, Августус подхватив ее на руки, понес в спальню, мельком поглядывая на лицо и в который раз убеждаясь, что этой девушке чуждо слово «смущение». Оно и к лучшему.
А вот и кровать — ненавистная, скрипучая, подозрительно громко скрипучая с поводом и без. Руквуд опускает Лизабетт на простыни, причем они даже не шелковые и вся эта обитель далека от аристократизма. Скорее это так, жалкое подобие хорошей квартиры. Спальня, к слову сказать, тоже обставлена не богато: двуспальная кровать с балдахином из черного бархата, созданного с помощью волшебства; небольшой стеклянный столик, на котором стоит керамическая ваза с цветами.
— Ты такая хрупкая, я боюсь ложиться сверху. — Мужчина улыбается, перемежая слова с поцелуями. — Вдруг раздавлю тебя?
Разговоры тут лишние, поэтому он замолкает, лобзая шею, ключицу и грудь. Руки мужчины скользят по изгибу ее плеч, к кистям рук, разводя руки в стороны. А губами, тем временем, он доходит до живота, целует каждый участочек нежной кожи. Она кое-где в крови, но это, ни на секунду не останавливает мужчину. Он доходит до впадины тазобедренной кости и резко поднимается к губам девушки, не целуя ее и не позволяя поцеловать его, зато резко обнажаясь и входя в нее, при этом издавая почти животное рычание голодного самца.

+7

8

Все та же темная спальня, скрипящая кровать, минимум мебели. Наверное, этим и привлек Руквуд Лиз. Прямой человек, который не тратит ни свои, ни чужые силы для бесполезных дел.
Цветы? Первый раз их замечаю.
Поцелуи требовательные, страстные, но в то же время, как будто призрачные. Она не будет с Руквудом, в глубине своей черной души Лизабетт это понимала, но с другой стороны, именно осознание этого помогало ей жить этим днем, этими часами, когда они были вдвоем.
Что будет с Викторией, если он уйдет из нашей жизни? Умрет и оставит свое тело мне?
Порой даже Батори думала о другой, чье место она занимала в последнее время все чаще и чаще. Чей приход ее страшил больше Азкабана и дементоров с их Поцелуями. Кстати о поцелуях…
— Ты такая хрупкая, я боюсь ложиться сверху. — Руквуд улыбается, перемежая слова с поцелуями. — Вдруг раздавлю тебя?
В ответ лишь тихий смешок, который он едва ли услышит. Потом снова поцелуи, снова ни он, ни она не произносят ни слова. Лишь язык тела, по-другому сейчас никак. Резкие, грубые движения Августуса и нежная хрупкость женского тела Лизабетт. Давно ли так? Чуть ли не с того самого дня, как Батори вступила в ряды Ловцов. Чувства? Если они есть у серийной убийцы, то возможно. Скорее, это вера, вера в их дело, в начало новой эры в Волшебном Мире.
Болели ребра, иногда оставались синяки на руках и животе. Лизабетт это не волновало, потому что нравилось. Зато приходилось закупаться в аптеке, чтобы свести следы бурных ночей в объятиях Августуса. Надо было заметать следы перед Викторией, не давать ей возможности осознать, сколько дней она пропустила.
Руквуд резко входит, чуть ли не вжимая Лиз в матрас, не давая ей возможности уйти. Как будто она этого хочет. Батори снова улыбается, но не подает вида. Ей льстит, что Августус сейчас с ней, именно ее губы он сейчас жадно целует.
«Ждал ли он  меня?»: извечный, глупый женский вопрос, раздражающий Лиз одним своим присутствием в её голове. Каждый раз она убеждается, что Руквуд сам решает, как проведет с ней время, задолго до прихода Батори. И каждый раз заканчивается тем, что они оба оказываются в постели.
Лизабетт просто сходила с ума от наслаждения. Каждое соприкосновение губ, каждое прикосновение тонких, но в то же время сильных, пальцев, ощущение его дыхания на свое шее: каждый раз, как будто последний. Каждый раз Батори и Руквуд наслаждались друг другом так, как будто больше не увидятся. Они почти  не говорят, когда вдвоем, только Августус может начать свою любимую игру:«Правда или вызов, Лиззи?». Только ему она позволяет себя называть этим глупым сокращением. Только ему позволено требовать от нее то, о чем она сама когда-нибудь будет жалеть. А сейчас… А сейчас есть только они.

+5

9

Резкие и ритмичные движения продлились довольно долго. За сменой поз и проведения различных экспериментов они и не заметили, как рассвело. Точнее, за несколько часов до рассвета Лизабетт уснула, а вот он не сомкнул глаз ни на минуту. Первые лучи рассветного солнца проникли сквозь тяжелые портьеры, которые были задернуты не до конца и пробрались к постели, с которой уже поднимался мужчина, натягивая на бедра брюки и застегивая пряжку ремня.
Тихая поступь к тому самому окну, единственному в спальне, а затем, после минутного промедления, он раздвигает плотный материал, заставляя солнце ворваться в комнату и упасть своими теплыми лучами на лицо спящей девушки. Безжалостный поступок с утра пораньше, однако, нежных поцелуев и заботливых прикосновений от Руквуда всегда было напрасно ждать.
- Я иду в душ. – Спокойно доложил мужчина, разглядывая на редкость хорошую погоду за окном.
Еще вчера по ту сторону их отдельного, собственного мира, что был за дверью его дома, царил хаос и безумие природы. Хлестал серый, проливной дождь, который имел особенность сводить с ума всех, кто попадался на пути или вставал поперек. Этой холодной воде было, по сути, плевать.
Захватив рубашку, брошенную прошлым вечером на письменном столе, где она доныне и пролежала, затем белое полотенце с сушилки, Августус отправился в душ, как обычно, заперев за собой дверь. Он слишком осторожничал всегда, не важно, кто находился в квартире: жизнь научила этого мужчину доверять только себе, ну и своему отражению в зеркале.
Прохладный душ бодрил как никогда, и казалось, ничего не было бы, кстати, этим утром так, как этот потрясающий, прохладный, едва теплый душ.
Покинув ванную комнату, Руквуд подошел к шкафу, никак не комментируя свои действия девушки, которая явно нуждалась в каком-либо пояснении, или фразе, которая характеризовала бы ночь, проведенную вместе. Достав из шкафа черную рубашку и новый черный костюм, Августус хотел было покинуть спальню, но развернулся у самой двери, мешкая и подбирая слова. Он никогда не любил эти слащавые речи, которые выслушивал от всех тех женщин, которые у него были. Потому что «мне было хорошо с тобой» никак не могло относиться к удовольствиям девушки: Руквуд выпускал когти, царапал до крови, оставлял синяки и багряные засосы в самых открытых местах, на щеках, например. Он всегда усмехался в ответ, а теперь собирал в голове нечто подобное на ту самую слащавость.
- Это….была…довольно хорошая ночь. – Сухо и хрипло пробормотал Августус, переминаясь с ноги на ногу. – Я ушел в кабинет. Мне нужно переодеться.
И практически строевым шагом покинул порог спальни так быстро, как только мог, закрыв за собой дверь.

+5

10

Лизабетт проснулась и открыла глаза.
Надо же, тут иногда по утрам светит солнце. Странно было сейчас жмуриться и переворачиваться на другой бок, потому что утренние лучи слепили и никак не способствовали хорошему настроению.
Вообще, Лизабетт боялась спать, боялась уснуть, боялась, что проснется Виктория и заставит Лизабетт уйти. Но после ночей, проведенных с Руквудом, Морфей просто брал Лиз и уносил в свое царство, не спрашивая мнение девушки по этому поводу.
- Я иду в душ. – послышался голос Августуса, который стоял у окна.
Лиз ничего не ответила. Да и не нужно было. Не те отношения, если это вообще можно было назвать отношениями. Руквуд взял одежду и полотенце и ушел, оставив девушку в комнате.
Стоит ли оставаться? Хотя нет, еще поваляюсь и пойду.
Пара синяков на ребрах, засос на шее, царапины на спине и животе. Вот она цена ночей, проведенных с Руквудом. Не сказать, что это как-то отвращало Лиз, скорее напрягало и то не от того, что она чувствовала, а скорее из-за Виктории. Радовало только одно: познания колдомедицине, так что улики маленьких преступлений всегда скрывались с кожи раньше, чем просыпалась Виктория.
Вернулся Руквуд. Как всегда задумчиво-спокойный. Лизабетт очень часто завидовала ему, ей часто не хватало спокойствия и рассудительности, мешала озлобленность и вспыльчивость. Хотя спокойствие могло прийти и от другой, с которой Лиз соседствовала, но, увы, Виктория слишком стеснительна. Так что все оставалось на уровне «Мечтать не вредно».
- Это….была…довольно хорошая ночь. – произнес Руквуд, как-то неуверенно, как будто клещами вытаскивал из себя эти слова.– Я ушел в кабинет. Мне нужно переодеться.
И закрыл двери, оставив Лизабетт переваривать случившееся. Нет, когда-то она ждала нечто подобное, но после месяца «взаимоотношений», она бросила это дело и уходила сразу же, как только приходило время вставать с кровати и заниматься делами.
- Да что же твориться, - глядя в потолок, спросила саму себя Лиз.
Ответа, как полагается, не последовало.
Может, стоит подружиться с Викторией? Как-то рассказать о себе? Снести внутренний барьер и начать жить, как подруги в одной квартире. Только этой квартирой будет тело.
Лизабетт быстро оделась и вышла из спальни. Руквуд наверняка уже давно переоделся, поэтому девушка, не стараясь приглушить свои шаги, направилась в сторону кабинета. Заходить, правда, не стала, притормозив за пару метров до двери.
- Руквуд, есть какие-то поручения для меня? – Лизабетт была идеальной машиной для убийств, поэтому не стоило забывать о работе.
Работа, работа, работа. Единственный способ забыться, отвлечься. Заставить себя не накручивать дурные мысли. Ну же, Августус, скажи мне, что необходимо сделать?

+4

11

Руквуд помешкал, а затем указал ладонью на кресло перед его рабочим столом. Сам мужчина присел на край стола и с поблескивающими чертиками в глазах, стал рассматривать Лизабетт. Сложно сказать, о чем он думал в тот момент, потому что душ пошел ему на пользу (относительно), и игриво-пошлые мысли, которые волшебник весь прошлый вечер отгонял от себя, возвратились, прихватив с собой подружек.
— Присаживайся. — С той самой улыбкой, которая обычно не предвещала людям ничего хорошего, произнес Руквуд.
Он был совершенно спокоен. Да, образец спокойствия и собранности, какое только может быть, спустя четверть часа после пробуждения. Изредка у Августуса сводило левое плечо, и он уже допустил мысль о том, что он неизбежно стареет, как вдруг осознал, что просто девушка, которая спала с ним всю ночь в одной постели, из-за непривычки заставила его принять странную позу, отлеживая несчастный плечевой сустав.
Ухмыльнувшись своим мыслям и потешив свое тщеславие собственными, невероятными заслугами в области эротических наук, Руквуд взял со стола несколько бумажных листов, скрепленных скрепкой, и стал перечитывать, хранившуюся на бумажном носителе информацию.
Не прошло и секунды, как информация завладела подсознанием мужчины, и он с трудом вырвался из лап собственных мыслей. Медленно обведя взглядом кабинет, маг отметил про себя, что где-то здесь вчера была бутылка виски, бокал, из которого пил Руквуд и его рубашка, которую он же, куда-то закинул. Впрочем, плевать – обычное состояние, после тяжелого дня.
— Хотел поговорить с тобой, — выдержав паузу, Руквуд сконцентрировал все свое внимание на Лиз. — Как поживает Виктория? Заботишься о ней?
На самом деле, от ответа девушки напрямую зависела и реакция Руквуда. Интересные мысли, держа за ручки своих подружек, все еще качались на качелях в голове волшебника. Он с нескрываемым интересом следил за тем, как меняется в лице его подчиненная, чтобы для себя выделить все, что Руквуд хотел выжать из этой беседы.
— Синяки замазываешь? Или она знает, что ты – моя женщина? — Руки скрещены на груди, на губах играет самодовольная улыбка.
Руквуд, в такие моменты, почти у всех вызывает рвотные спазмы и приступы отвращения: напыщенный богач, прожигающий состояние фамилии Руквудов. Но и на этом вопросы не закончились. Августус любил играть. Любил играть в такие игры и задавать провокационные вопросы:
— Как тебе сегодняшняя ночь? Что понравилось? Что хотелось бы повторить? — Улыбка стала на секунду чуть шире, чем обычно, а взгляд переполнился гордостью и тщеславием.

+2

12

– Присаживайся. –  Руквуд всегда был так спокоен, когда готовился задавать самые неприятные, бьющие по самому больному вопросы.
Батори села в указанное ей кресло, успевая пригладить растрепанные длинные темные волосы. Она уже не первый год  остается в этом доме с ночевкой, но здесь нет ее вещей. Ни одного упоминания, что она здесь бывает, ни одной вещи, ни одной колдографии. В такие моменты Лизабетт чувствует себя призраком, тенью в жизни и Августуса, и Виктории, которая даже не подозревает о ее существовании. Интересно, кто-нибудь догадывается об этом? Кто-нибудь знает, какого это – ассоциировать себя с ветром, который сильным порывом проникает в дом, превращаясь в сквозняк, и так же быстро исчезает, как и появляется. Не то, что бы Батори была как-то обижена или испытывала неудобства, просто чувство, что ее так же быстро забудут, не покидало ее. У них с Руквудом не было обязательств друг перед другом, он всегда знал, что она вернется и не станет смотреть в сторону других мужчин. Несмотря на определенные сложности характера Батори, она была верной одному Августусу. Наверное, этим он похвастаться не мог, но пока он подпускал ее к себе, Лиз это не волновало. В конце концов, он обетов ей не давал, в любви не клялся, и, собственно, ему не зачем это делать. И это был единственный мужчина, которого Батори просто не смогла бы ограничить в плане отношений, никак не разрушив то, что сложилось между ними.
Глава Ловцов перечитывал бумаги, явно желая от чего-то отвлечься. Батори  терпеливо ждала, потому что Руквуд не любил, когда его отвлекают. И неважно от чего.
— Хотел поговорить с тобой, — Руквуд  отложил бумаги и внимательно посмотрел на девушку. — Как поживает Виктория? Заботишься о ней?
Лизабетт относилась к Виктории, как к младшей сестре, которой нельзя позволять попадать в неприятности. И каким-то чудом у Батори это получалось: количество мелких бытовых травм было сведено к минимуму, поэтому Клеменс не попадалась на глаза Руквуду с новым бинтом на руке или не хромала, когда шла рядом. Замечал ли он это? Скорее всего. Лизабетт захотелось рассмеяться. Это был бы не смех радости, скорее огорчения. Да, Виктория не знала о существовании Лиз, но и самой Батори мужчина никогда не задавал подобных вопросов. Была ли это ревность? Вряд ли, просто Лизабетт могла о себе позаботиться и могла бы обходиться без покровителя, который бы защищал ее, к которому могла бы приходить, зализывая свои раны. Она просто не имела права быть слабой, потому что на ее плечах лежала ответственность за беспомощную во многих ситуациях Викторию.
– Конечно, забочусь. – да, это ощущение, будто Лизабетт, старшая сестра, отчитывается перед отцом и рассказывает, как провела выходные ее младшая сестра, – Забочусь, так что пока без мелких происшествий. За последние две недели ни одной травмы.
Наверное, будь они с Клеменс разными людьми, Лизабетт бы гордилась собой. А сейчас чувствовала себя хранителем бесценного сосуда или маленькой принцессы. Но, пока Лизабетт справлялась со своей работой, ей можно было не волноваться.
— Синяки замазываешь? Или она знает, что ты – моя женщина? — Августус самодовольно улыбается. Ему нравится эта игра, нравится говорить с Лизабетт о Виктории.
– Синяки свожу заклинаниями, – тут стоило отдать должное образованию Виктории, а то приходилось бы и правда замазывать, – И нет, не знает. Нет тела – нет дела, сам знаешь.
Будь Лизабетт, как другие девушки, то давно бы залепила Руквуду пощечину и закатила скандал с воплями-криками-битой посудой и далее по списку. Она, конечно, не всегда была в восторге от подобных вопросов, но порой игра была интересной. Жаль, что сегодня настроение к этому не располагало. Какое-то гнетущее чувство сдавливало сердце, если оно, конечно, у Батори было, мешало дышать. Все, что хотела Лизабетт – добраться до дома, выпить залпом полбутылки шотландского скотча и уснуть под довольное мурлыканье подросшего Грея. Единственного существа, которое искренне любило и Викторию, и  Лизабетт и всегда ждало их возвращения. Мысли Батори вдруг закружились вокруг серого комка шерсти, который, вероятно, сейчас сидел на подоконнике и всматривался в лицо каждого, кто входил в подъезд дома, где Виктория приобрела квартиру.
— Как тебе сегодняшняя ночь? Что понравилось? Что хотелось бы повторить? — Августус услужливо вытащил Батори из пучины ее мыслей.
– Ночь прошла прекрасно, спасибо, Руквуд, – улыбнулась Лизабетт, почему-то думая, что повторение будет нескоро.
На самом деле, порой ей надоедал животный секс, и хотелось чего-нибудь необычного, например: прогулка по парку или ужин в каком-нибудь кафе, ну, или на худой случай – коктейль в баре недалеко от квартиры Клеменс.
– Понравилось все, но ты же знаешь, что повторение не всегда хорошо, а импровизировать у нас получается лучше.  – Батори широко улыбнулась. Улыбка была не похожа на тот звериный оскал, которым обычно одаривала собеседника Лизабетт.
У девушки до сих пор не выходило из головы то, что сегодня сказал Руквуд, выходя из спальни. «Это….была…довольно хорошая ночь»: за все это время Батори впервые услышала эту фразу и мысленно произнесла молитву всем богам, что она не такая впечатлительная, иначе бы до сих пор бы валялась в глубоком обмороке.

+3

13

Порой Августус замечал странное влечение, выраженное не как животный секс, вообще не как секс. Это была нежность, интерес, игра с эмоциями – это юный Руквуд любил. Он был потрясающим кукловодом чужих судеб и эмоций, но подсознательно не желал Виктории причинять, ни вреда, ни вызывать у нее слезы.
Она привлекала – с опасной быстротой сокращала расстояние, между сердцем Руквуда и своим маленьким, бьющимся, как раненая птичка, сердцем. Она удивительно быстро стала доверять Августусу, - всецело, без остатка, без каких либо нареканий выполнять все его просьбы и приказания. Она могла развлекаться, приходить к нему еле волоча за собой ноги, могла оставлять следы крови, полосы багровой жидкости, которая пахла железом, на дорогом полу его дома. Она могла делать все, а Руквуд бы не стал ее останавливать – он сам не понимал, в чем причина, он не знал, почему так получается, но одно он знал точно: его счастье, что этой женщине неведомы слабости волшебника, иначе он был бы поражен, нет, он был бы сражен за два с половиной хода. Невозможно поставить шах и мат в два хода? Что ж, видимо, Руквуд знал о себе все, даже слабые свои стороны. Он знал о себе и своем характере каждую крупицу, поэтому его не удавалось обставить ранее. Даже его собственный отец выигрывал в шахматы у сына всего несколько раз, когда Августусу не было еще и десяти.
Слушая Лизабетт, Руквуд улыбался и кивал, не сильно вникая в то, что слышит. Он понимал, конечно, все, что ему говорила девушка, но не заострял свое внимание на этом. Ему казалось достаточным то, что он слушает ее, интересуется, а не выставляет за дверь, как будто Клеменс – вещь, которая нужна ему для удовлетворения лишь физических потребностей. С таким же успехом можно было бы заглядывать в какой-нибудь бордель, оставляя там несколько мятых купюр и свои повадки. Звериные повадки.
Внезапно захотелось извиниться перед девушкой, за то, что он ставил до этого ей синяки. За то, что доставлял ей какой-то… Впрочем, не важно. Альтер эго Руквуда попыталось отмахнуться от мысли с извинениями, но очень быстро сам Августус, его здравомыслящая и не настолько заносчивая часть, ухватилась за мысль с извинениями обеими руками.
Однако придумать текст тех самых извинений, было почти непосильной задачей: мало того, Руквуд почти никогда не извинялся, так еще и в такой обстановке, когда Лизабетт сидела прямо, напротив, в уголках ее прекрасных и пухлых губ пряталась игривая улыбка, которая выплыла наружу в тот самый миг, когда разговор дошел до поз и желаний в сексе.
Мужчина почувствовал, что ночью, он был либо слишком пьян, либо слишком устал за день и не совсем удовлетворил свое желание. Скорее всего, он просто вырубился, а все, что проделывал с мисс Клеменс – проделывалось на автопилоте.
— Досадно… — На выдохе произнес мужчина, не пытаясь скрыть игривость в своем тоне и огоньки, блестящие в его глазах.
Порой, его спутнице хватало лишь его улыбки, чтобы оказаться рядом, оказаться вовлеченной в страстный и жаркий поцелуй. Порой, Руквуду хватало лишь взгляда на нее, чтобы вновь «захотеть» ее, ее все – ее тело, ее душу. Порой, он испытывал жгучее и всепоглощающее желание схватить Клеменс за волосы, стащить ее на пол и, варварски разрывая одежду на ее прекрасном теле, отыметь прямо на ковре.
К слову сказать, на ковре у них уже был секс – даже на столе, пострадала чашка из старинного сервиза, привезенного из Китая и волшебное перо, с позолотой на кончике. Но сейчас не об этом: Руквуд поднялся, вальяжно и медленно пересек разделявшее их расстояние, и без особого труда поднял Лизабетт с кресла. Собственно, вес у нее был незначительный: всего-то восемьдесят фунтов, быть может, но не больше. После чего бережно перенес к столу и усадил на столешницу. Сегодня, эта девушка удостаивалась редчайшей возможности лицезреть Руквуда без его обычной маски, с налетом снобизма и светского холода, которую он носил, не снимая круглые сутки.
— Ты и представить себе не можешь, какую власть ты имеешь надо мной, маленькая маньячка. — С почто нежностью в голосе и аналогичной улыбкой произнес мужчина.
В его голосе была характерная хрипота, а взгляд метался по лицу, высматривая в глазах что-то, от чего можно было бы строить диалог и далее. Но вот незадача: Руквуд, в порыве непонятно чего, просто не дал своей маньячке и рта открыть, но поцеловал ее, мягко, нежно, перебирая пухлые губки.

+2

14

Слушал ли Лизабетт Руквуд? И да, и нет. Батори никогда не догадается о том, что творится у этого мужчины в голове. Он может улыбаться, похотливо, немного надменно, и через секунду превратиться в статую изо льда. Не знала, что он испытывает к ней, но сама прекрасно знала, что любит. Любит настолько сильно, насколько позволяло ей ее черное сердце. Из этого вытекали все страхи и опасения девушки, все ее кошмары и приступы паники, ее злость и боль.
Порой ночи, что проводила Лиз вместе с Августусом, казались единственными моментами, когда Батори может вдохнуть полной грудью воздух и немного забыться. Забыть о проблемах, о страхе, о новых убийствах и очередной замученной девушке. Лизабетт нравилось убивать, но, как и любое занятие, которым занимаешься чересчур часто, это надоедает. И заканчивается та эйфория, что окрыляет. Поэтому все чаще девушка валится с ног после очередного задания или своего минутного желания. Поэтому приходит к Руквуду, оставляя багровые следы, не поднимает ноги, а потом и вовсе заваливается после душа на диван в гостиной и молча смотрит в стену. Августус не мешает, чаще всего он занят своими делами и только из вежливости спрашивает Батори, не хочет ли она чего-нибудь выпить. Спрашивает, зная наперед ее отрицательный ответ.
Они никуда не ходят вдвоем, не сидят на лавочке, не держатся за руку. Не те отношения, не те люди. Если Виктории этого может не хватать, то Лизабетт не надеется на подобное. И не надеялась никогда.
– Досадно.
Что именно показалось досадным Руквуду, Лиз спросить не успела, потому что мужчина пересадил «подчиненную» с кресла на столешницу. Сегодня Августус был другим. На самом деле, он менялся, как море, несколько раз на дню, но сейчас он стал тем мужчиной, которого смогла разглядеть Лиз за толстой коркой холодного аристократизма.
— Ты и представить себе не можешь, какую власть ты имеешь надо мной, маленькая маньячка.
Голос менялся под стать выражению и поведению мужчины. Сначала Лиз показались нотки нежности, но потом она поняла, что так оно и есть. И уже хотела возразить, что никакую власть она над ним не имеет и иметь не может, скорее наоборот. Руквуд улыбнулся. Это было вызвано не светским воспитанием, не по принуждению, как будто он, сам того не желая, показывал Батори свое настоящее лицо. И этот неожиданный для них двоих поцелуй. Нежный, трепетный, в корне отличавшийся от тех, что они дарили друг другу в порыве страсти: животные, обжигающие, до крови, до покрасневших губ. Лизабетт ответила, собрав все тепло, что затерялось в ее сердце, запустила пальцы в густую шевелюру Руквуда, прижалась к нему.
Делила ли его Лизабетт еще с кем-то? Возможно. Был ли он с кем-то так нежен? Может быть. Лизабетт знала, что Августус заботится о Мэлани и порой завидовала ей. Роули могла быть уверена в том, что Руквуд-младший сделает все, чтобы защитить дочь лучшего друга отца. Дружба из поколения в поколение. Батори мысленно улыбнулась этим несбыточным мечтам и везению подруги.
Минуты, часы, жалкие мгновения, когда она может  побыть с тем, кто ей так дорог. Но какого это, проживать эти минуты в страхе и опасении, что наслаждение будет прервано? Прервано нагло и бесцеремонно, да еще впоследствии уйма проблем, ненужных слов, глупых утешений, бесполезных оправданий. Лизабетт все чаще хотелось сделать что-то с ее соседкой. Нет, ничего плохого. Просто оставит записку на «входной двери» со словами: «Не тревожить!». Конечно, подобных инцидентов еще не было, но разве хотелось рисковать?
Батори – женщина, хоть и отличается от других представительниц слабого пола. И ей не чуждо желание быть счастливой. Не пару дней в неделю, а желательно чуть чаще. Лизабетт не ревновала Августуса к другим, не видела смысла. Ничего не спрашивала о девушке, с которой улыбающийся Руквуд прощался минутой позже, ни о том, какие у него планы на выходные. Хоть и боялась приходить к нем в поместье, опасаясь случайно прервать его более, чем интимный вечер. Просто не имела права, да и не в ее характере было закатывать истерики и сцены ревности. Она никогда не злилась, просто Лизабетт постоянно испытывала боль, из-за которой появлялась та ярость и то безумие, что в свое время оценил Августус. Да, Батори была безумна ровно на столько, на сколько была больна. И ей не поможет ни мистер Блетчли, ни Азкабан. Ей либо жить с этим, либо в могилу. А  умирать не хотелось вовсе.
– Ты сегодня сам не свой, – Лиз, чуть отстранившись, погладила Руквуда пальцами по щеке, – Ты не думай, мне это нравится. Просто непривычно.

+3

15

Now I can't seem to b r e a t h e right
'Cause I keep running, running from my h e a r t...


Отпустив девушку, Руквуд отошел от нее на несколько шагов назад. Виктория, несомненно была лучшей из девушек, с которой ему доводилось быть, но использовать ее, как кусок мяса, для удовлетворения своих физических потребностей было дикостью, хотя и вполне в духе избалованного Руквуда. Возможно, все дело в изначальной постановке себя в сложившейся ситуации у Виктории – если бы она обозначила расстояние меду ними, которое он мог преодолевать только в определенное время, а не тогда, когда ему хочется, то этих двоих вполне можно было бы назвать парой.
Но сейчас они были друг другу любовниками, и как бы Руквуд не старался перевернуть свой мир с ног на голову, это, пожалуй, зависело уже не от него, а от Виктории. Точнее, от Лизабетт, которая бесцеремонно пользовалась телом и на время смещала с бразды правления свою миролюбивую близняшку. Вероятно, Руквуд и сам не догадывался, каких демонов он поселил в душе этой девушки, в глубине боялся ее, возможно, ведь во сне он был так же безоружен, как и другие, а до реакции отца, который спал чрезвычайно чутким сном, ему было очень далеко.
— Ты права, что-то со мной не то сегодня. — Мужчина потер переносицу и опустился в кресло.
Целовать ее ему нравилось. У нее были сухие губы, и эта сухость словно обжигала, показывая одновременно и то, что она реальна, и то, что есть в них что-то фантастическое. Жизнь проходила стороной, как и время, и места, и пространство и глобальные события в космосе, которые могли как-то затронуть привычный ход жизни. Жизни людей, всех, но обходя стороной их двоих. И она знала, что Руквуд смотрит на нее так, как на царицу, как на богиню и повелительницу, даже если обращается с ней немного грубо. Все дело в его работе – железная хватка, за горло любого, чтобы при слишком сильных колебаниях сдавить глотку и перебить позвоночник у самого основания черепа. Чтобы было нечем дышать, чтобы обозначить рамки, за которые нельзя переступать.
Потому что он помнил о том, что будет, если он вдруг ослабит хватку. Он сдастся, позволит себе разлететься на кусочки, вдохнуть дым пожарища легкими, вместе с осколками стекла, летящего из окон домов. Он станет уязвимым и слабым, станет кровоточащей раной, и больше не будет иметь тот авторитет, который имеет сейчас. Он знал, что люди, идущие за ним, опустят руки, опустятся на колени, позволят себе упасть и утянут за собой всех тех, кто захотел бы остаться. Они все глотнут этого дыма, вперемешку со стеклами, а затем будут отхаркивать кровь и собственные легкие, как прокаженные или пораженные проклятиями.
Руквуд потер глаза и, сложив руки в замок, упер их локтями в столешницу стола. Мысли скакали в голове предводителя Ловцов Разума, как бешеные кролики, бегущие от паводка. Он слишком живо представлял крушение всех его идеалов, всех молитв и амбиций, крушение всего, что было так ему дорого и к чему он семимильными шагами шагал.
— Может, стоит все прекратить, пока не поздно? Я ведь не доверяю никому, во что это выльется? — Руквуд задавал вопросы единственному живому существу, находившемуся в комнате, пусть и выглядело это так, будто мужчина обхаживает пластмассовый пень в виде кактуса, стоящий у него на столе. — Сколько еще продлится эта свистопляска с метками, диверсиями? Я не зову людей крушить будни города, не призываю их бросаться грудью на амбразуру, но в тоже время не чувствую в своих действиях того самого, что должно было у меня получится.
Каждый вдох, как маленькая смерть. Каждый вдох, как микроскопический инсульт. Он вдохнул осколки против своей воли, осталось только разжечь огонь и вдохнуть его дым.

+4


Вы здесь » Hysteria. » Архив игровых тем » He respects my space and never makes me wait.